http://litera-z.livejournal.com/50869.html

"Вопрос #129, Lubashka
Земфира, очень не хватает реального общения с вами. музыка отвечает на многие вопросы, но не на все. поэтому вопрос - нет ли в ваших планах возобновить живой журнал или что-то подобное? спасибо :)
Земфира
у меня никогда(!) не было живого журнала.
и как можно интернет общение называть живым? концерты гораздо живее. и странно что вам не хватает того чего у вас не было. и вы меня совсем не знаете)"

http://otvety.zemfira.ru/detail/129/

________________________________

Много всего пропустил и продолжаю пропускать, но сейчас совершенно не до писаний — дом сгорел, внуки обезножели, подайте на ремонт храма. Очень-очень благодарен тем, кто держит этот блог на периферии сознания и был бы не прочь почитать новые рассказы.

Однажды Земфира Рамазанова отвечала на вопросы журналистов перед выступлением на вручении премии "Муз-ТВ 2011". Напряженно щелкали фотоаппараты. Все шуршали, скрипели и стучали чем-то.

— Первый в истории премии российский хедлайнер! — говорила ведущая тоном воспитательницы детского сада, которая объясняет детям, что нельзя баловаться, когда приедет президент. — Для нас это большая честь. Начнем? Ваши вопросы, пожалуйста.

Журналисты сидели, чесали подбородки, увлеченно перелистывали пустые блокноты. В середине зала возникла и усиливалась какая-то возня. Работники прессы, руководствуясь безошибочным коллективным чувством, разом выделили из своей массы самого тщедушного и застенчивого коллегу и принялись толкать его локтями и шикать на него, заставляя заговорить первым. Через минуту тот не выдержал.

— Спросить же че-то надо, да? Ох, что же спросить...

Напряжение наросло и вдруг лопнуло. Одна девушка перебила застенчивого журналиста и бодро начала.

— Здравствуйте. Вопрос от "Комсомольской правды". Правда ли то, что...

Земфира Рамазанова рассмеялась. В глазах журналистов кроме испуга и лени появилось что-то еще, живое и удивленное.

— А мне, думаете, не смешно? — горячо воскликнула девушка. "Комсомольская правда" — это очень смешно, я знаю.

Журналисты разом радостно загалдели.
— А нам-то как смешно! Это кем надо быть: "Комсомольская правда".
— Ой, ладно "Комсомольская правда"! У меня вон что — журнал Starhit.
Взрыв хохота заглушил конец фразы.
— Какой-какой журнал?
— Starhit. И я в нем работаю!
— Ой, ладно, стархит! Поработали бы в пресс-службе компании "Мегафон"...
— Ага. Журнал "Антенна" не хотите?

Хохот оборвала одна девушка. Встав посреди зала и дождавшись тишины, она медленно и внятно проговорила:

— Здравствуйте. Телекомпания "НТВ".

— Ужасная телекомпания, — скзала Земфира Талгатовна. — Худшая телекомпания страны.

В зале снова зашумели.
— Так кто бы спорил! — повысила голос девушка. — Но куда деваться-то?
— В метро иди подметай, — загудели коллеги.
— Сами идите.
— В стране заводы стоят, а они в телекомпаниях "НТВ" сидят! — высоко крикнул кто-то, подражая дребезжащему старческому голосу.
— На себя посмотрите.
— А мы что. Мы не отрицаем.

Через минуту этого общего веселого беззлобного подначивания друг друга один из журналистов встал, обвел зал рукой, прося тишины, и просто и серьезно обратился к Земфире:

— Здравствуйте, Земфира Талгатовна. Видите, что творится. Мы очень плохие журналисты. Мы, в общем-то, обычные люди с улицы, попавшие на работу в СМИ по знакомству или по нелепой прихоти похмельного эйчара. Мы не можем писать. Нам с трудом дается поиск и переработка информации. У нас плохо с речью. Мы стоим, мямлим и кривляемся. Мы никак не можем придумать, что бы такого интересного спросить у музыканта, вернувшегося из двухлетнего отпуска. Вот вы говорите, что будто есть некий Орган, заставляющий нас задавать одни и те же пустые вопросы. Зря вы так! Даже если бы Орган и был, мы не смогли бы выполнять его простые требования. А вы к тому же строгая, про личное у вас спрашивать нельзя. Да и что спросишь про личное?.. — выступающий обернулся к залу, одновременно словно прося поддержки и подчеркивая очевидность ответа на свой вопрос.

— ... обсуждается тема вашей худобы, — немедленно подхватила девушка из телекомпании "НТВ".

— Вот видите! — выступающий перебил девушку, будто захлопнул ногой некстати заскрипевшую дверь. — Вашей худобы. И все. Нам нечего спросить. Но пресс-конференция должна состояться. Не ругайте нас, а?

Земфира Рамазанова тяжело вздохнула. Все начиналось опять. Ведущая толкнула оператора, стоящего с раскрытым ртом. Тот вздрогнул, нырнул к камере и начал снимать. Пресс-конференция началась. Наступило лето. Отпуск кончился.

Однажды холодным ноябрьским вечером кумиры поколений Вячеслав Бутусов, Юрий Шевчук и Константин Кинчев сидели на скамейке под окнами Земфиры Рамазановой. Бутусов и Кинчев смотрели на желтые квадраты окон, а Шевчук открывал бутылку водки. Константин Кинчев был в пальто, на котором в окладе иконы виднелось что-то вроде свастики. Подмораживало, сыпался легкий колкий снежок. Было грустно.
— Иди! Войди и скажи, что ты хочешь! — твердил Кинчев Бутусову.
— Я боюся… Я боюся… — тихо повторял тот.
— Нет стеснения тому, кто верит! Нет преград тому, кто хочет! Сила твоя в том, что ты готов войти и сказать твердое слово свое!
— Я… я не могу так. Я боюся, — сухим металлическим голосом, лишенным всякого выражения, говорил Бутусов.

Юрий Юлианович тем временем сделал первый глоток согревающего напитка и обратился к своим коллегам:
— О чем спор у вас, дорогие мои? Почему запечалились, братцы, затосковали?
— Я ему говорю — иди и попроси: спой, мол, для моего нового альбома. А он не хочет, — спокойно сказал Кинчев, обернувшись к Шевчуку, потом строго посмотрел на Бутусова и продолжил:
— Восстань и войди! Встань на путь свой, попри ногами землю квартиры сей и скажи: дело святое альбома…
— Не могу я так! Боюся я… — перебил Бутусов коллегу. — Она злая, сердитая. Откажет. Вы видели, как она рявкает на журналистов?

Юрий Шевчук тем временем сделал еще один глоток согревающего напитка и бархатным баритоном проникновенно спросил:
— А чего, альбом у кого-то, братцы?
— Альбом у них, ага, — обычным голосом ответил Кинчев, кивнув на Бутусова, и вновь принялся уговаривать его. — Дело святое Руси! Тот, кто верен вере своей, должен нести крест свой. Конь попирает меч… Щит побеждает свет… Крест засоряет мозг… Жиды, жиды не дают РУССКОМУ человеку землю-матушку осеменять. Аграрие.
— Она действительно сердитая, — вмешался Шевчук. — Плюс она не защищает Химкинский лес. Равнодушна к политике. И она не делает русский рок. Слава, не нужно ей петь в твоем альбоме.

Через некоторое время после этого музыканты замолчали. От Кинчева пахло ладаном и сгоревшим гитарным усилителем, от Шевчука пахло водкой, небритостью и совком, от Бутусова воняло тоской. Подмораживало, сыпался легкий колкий снежок. Было грустно.
— Где ее окна? — внезапно спросил Шевчук, вставая со скамейки.
— Вроде бы — эти, — ответил ему Кинчев, показывая на окна. — Слово свое сказать хочешь?

— Неа, — ответил Шевчук. Поставив бутылку на скамейку, Юрий Юлианович вдруг нагнулся, слепил снежок, точным броском кинул его в окно певицы, взял бутылку и мгновенно растворился в темноте. В окне, залепленном снегом, кто-то раздвинул занавески. Не успев ничего понять, но уже чувствуя примерно одно и тоже, Кинчев и Бутусов переглянулись.
— Валим?
— Валим!

Кумиры поколений Константин Кинчев и Вячеслав Бутусов бежали в темноту, думая о молодости, хулиганстве, рок-клубе и прочих прекрасных вещах.

Никогда ничего здесь не писал, а тут вдруг захотелось поговорить. Выступить, знаете ли, в жанре Клочи. Потому что накопились какие-то очевидные, не проговариваемые в художественной форме вещи. И вот родные мои я напишу, что называется.

Когда вы говорите "ура, литера-зет вернулась", это не совсем точно. Литера-зет никуда не уходила. Просто со временем я научился писать и понял, что лучше меньше, да лучше. Я перестал отвечать на какие-то мелочи. Я фильтрую новости и выбираю только те, которые относятся непосредственно к нашей теме, а не являются просто сиюминутными приколами для пары сотен фанатов. Тем же путем, кстати, идет Кононенко со своим Владимиром Владимировичем. И, согласитесь, после "Спасибо" был большой отпуск, когда "информационных поводов" не было вообще, а копаться в истории - значит выбирать плевел, а не зерна. Теперь я буду писать редко, но хорошо.

Плюс были кризисные моменты. Вот недавно, после возвращения, Z была мне неприятна. Это долгая и сложная история, но факт: мне предлагали билет за 2 тысячи в Крокус, а я отказался, нагрубив хорошему вообще-то человеку. Вотще, я не куплю. Подумывал даже вообще закрыть блог и переориентироваться на Глеба Самойлова, которого я тоже страстно люблю, и у которого с чувством юмора тоже все отлично. Но, как видите, все продолжается. Это любовь, которая больше, чем просто музыка. Это на всю жизнь. Я ее люблю, я с ней повязан, и от этого никуда не деться, даже если меня что-то не устраивает. Кризисом этим дурацким обусловлена и холодная, даже злая интонация последнего рассказа.

Не в последнюю очередь этот кризис был связан с тем, что Z никак на меня не отреагировала. Я сейчас скажу очень личную, сложную вещь, вы меня, пожалуйста, не обвиняйте в плохом. Не в последнюю очередь это было связано с тем, что 2 года пишу - и тишина. Не то чтобы я хотел одобрения и ссылки на офе, нет; простое короткое: "видела, прикольно", или "нет, ужасно" - мне на самом деле неважно, просто хочется отклика. Сидишь, пишешь, талант вообще-то расходуешь, своего вон сколько недописанного лежит, и - тишина. Я прекрасно понимаю, что это подленько, но это человеческое. Просто примерьте на себя.

Я, собственно, пишу по трем причинам: писать - это лучшее, что я могу; я не знаю, в какой еще форме выразить свою любовь; я хочу сказать, что не нужно делать из нее "богиню". Она гений, но не богиня. Z - нормальный живой человек, как мы. Образ богини мешает восприятию музыки и требует от нее каких-то нечеловеческих свойств и качеств, а она просто человек, и ей может быть сложно. Я всегда писал с целью сказать, что она имеет право на ошибку, может быть неприятна, не подписывалась на любовь ко всем фанатам. Простите за нескромность, но процитирую себя: "Я понял, что сотворенный кумир мешает мне слышать музыку, любить голос и наслаждаться аранжировками. Этот кумир стоял над душой и бил по рукам: не ходи сюда, нельзя, это плохая статья, тут Ее критикуют! Не играй с вот этим мальчиком, он плохой, он не любит Ее, а такой мальчик может, не дрогнув, сломать твои лопатки и машинки, обокрасть отца и предать родину! Тут конец перспективы.
Я понял это и испугался. Мне срочно требовалось противоядие. Тогда я начал писать, и кумир стал потихоньку разваливаться и испаряться, очищая и осветляя душный воздух в зале и открывая вид на маленькую женщину у микрофона. Трудно быть богом. И не будем об этом больше." Вот.

Техническое: для тех, кто не знает - когда вам отвечает на комментарии какой-то shipnigov, то это не левый чувак, а я. Это мой основной блог. Просто мне лень каждый раз перелогиниваться сюда.
И, это. Вы чего книжку-то не покупаете? Тираж ведь смешной, разобрать должны были за неделю. Для тех, кто видит в этом вопросе стремление заработать на имена Артиста, и вообще, где Уважение, скажу: мои деньги за этот тираж составят 8 с копейками тысяч рублей. Негусто для Москвы, уж согласитесь.

В общем, жизнь продолжается, любовь зла, тексты приходят. Просто теперь они будут реже, но круче. Не переключайте.

Upd. Чтобы прекратить вдруг завязавшиеся бессмысленные споры о том, она это была или не она тогда, зимой, в ру-земфира, говорю, что пока нет видео-интервью или ссылки на офе, я никому не верю. Я - Земфира. Канает?

Однажды перед началом последнего в прогревочном мини-туре выступления Земфиры Рамазановой в Москве возле концертного зала «Крокус Сити Холл» сидел одинокий поклонник. Одиноким он был потому, что не участвовал во всеобщем ликовании и смятении: толпа счастливых обладателей томилась в ожидании и предвкушении, а наш герой, маленький человек, среднестатистический поклонник, представитель массы, безбилетник, совершенно никто, человек в плаще, сидел в сторонке и молча глядел на кружащих у входа похожих на мух перекупщиков.
— Входной билет двенадцать тысяч рублей! Номинал! За сколько брал, за столько и отдаю, — кристалльно честным голосом взывал один.
— Билет в фан-зону, двадцать четыре тысячи рублей! — соблазнял другой. — Номинал!
«Вотще. Я не куплю», — холодно думал про себя одинокий поклонник.

Час X приближался. Толпа все прибывала. Барыги роились все плотнее. «Двадцать восемь тысяч рублей! Тридцать одна тысяча рублей!» — раздавались то и дело честные голоса, перемежаемые частым: «Номинал!». Одинокий поклонник встал и уже хотел идти домой, как вдруг перед ним из воздуха соткался страннейшего вида господин. Лицо у него было подвижное, нервное, непростое, как у алкоголика с высшим образованием; говорил он быстро и с мерзкой улыбочкой.

— Здравствуйте. Я представитель компании Conceptual Advertising Technologies, или «Си Эй Ти», по-русски говоря. Я хочу предложить вам билет на предстоящее мероприятие. Фан-зона!
— У меня нет денег, — ответил поклонник и повернулся к господину спиной, уходя.
— Санкт-Петербург ведь пропустили? — бросился тот догонять.
— Пропустил.
— И Ебург?
— И Ебург.
— И Минск, конечно же, не обломился?
— …
— Ну и в Киев, мать городов русских, не ездили ведь? Не ездили?
— У меня нет столько денег! — раздраженно воскликнул поклонник, ускоряя шаг.
— Это сколько же — «столько»? — развернул его за плечо искуситель. — Я предлагаю вам билет бесплатно.

Поклонник остановился.
— Почему «предлагаете», раз бесплатно? Бесплатно ведь просто отдают…
— Да, мой друг! — неизвестно чему обрадовался странный господин. — Все так! Бесплатно. Но не даром.
Поклонник тупо смотрел на бесценный бесплатный билет. Внимание собеседников отвлек разгорающийся неподалеку аукцион.
— …Тридцать девять тысяч рублей раз! Тридцать девять тысяч рублей два! Билет в фан-зону, место у самой сцены. Последняя цена?
— Сорок тысяч… — обморочным голосом простонал кто-то.
За импровизированной кафедрой в виде автомата для зачисления денег стоял перекупщик с молоточком, перед ним на пластмассовых стульях сидели покупатели.
— Сорок тысяч рублей раз!..
— Сорок две, — хладнокровно перебили его.

— А что я должен буду сделать, если соглашусь взять билет? — повернулся к искусителю безбилетный поклонник.
— Ууу! — обрадовался господин, обнял молодого человека за плечи и повел его ко входу в концертный зал, объясняя. — Будете работать в нашей компании, в моем отделе. Попросту говоря — на меня. Выполнять различные нетрудные поручения. Работа совершенно непыльная, но зато высокооплачиваемая! Дружный коллектив, бесплатные обеды, офис пять минут пешком от метро, сокращенный рабочий день. ТК. Соцпакет.
— И… это за то, что я сейчас возьму этот билет?
— Совершенно верно! — ликовал господин. — Попадете на заветный концерт и получите прекрасную работу. Разве плохо? Да, собственно, работы никакой не будет, одно удовольствие. Кроме вышеперечисленных, вас ждет еще множество других привилегий и бонусов. Все, что хотите, будет к вашим услугам. Но об этом — только после заключения договора.

Они стояли у входа в концертный зал. На голове странного господина в оранжевом свете фонаря кокетливо светились маленькие рожки. Неподалеку бесновался аукцион.
— Фан-зона, последний билет! Восемьдесят семь тысяч рублей раз. Восемьдесят семь тысяч рублей два! Восемьдесят семь тысяч рублей триии?
Одинокий поклонник, маленький человек, представитель массы, безбилетник, совершенно никто, стоял и смотрел то на рожки господина, то на протянутый ему билет.

— Продано!

Однажды у Земфиры Рамазановой был День Рождения. С чем мы ее и поздравляем!

Напоминаю дорогим читателям, что первый, единственный и неповторимый тираж "Рассказов о Земфире, поклонниках и рыбках" по-прежнему находится в продаже.

Где можно купить.

Однажды Земфира Рамазанова выступала на закрытии фестиваля «Новая волна» в Юрмале. Короткий сет из четырех старых песен с синти-поповыми дорсообразными клавишными, драм-машиной в стиле диско и сухой, горьковатой и вместе с тем развязно-легкомысленной гитарой звучал отточено, благородно и как нельзя более точно резонировал с тем, что изначально понималось под New Wave. Но эта «Новая волна», не помнящая родства, принимала живую музыку более чем спокойно.

Неуловимое, но поразительное сходство сидящих рядом молодых и не очень девушек всех возрастов вызывало в памяти грустные философские сентенции: «время не щадит никого», «молодая была немолода». Хамство в этом описании можно извинить лишь тем, что изысканная кукольность этих лиц, странно сочетающая возраст с его отсутствием, как бы и была целью этого сложного и плотного make-up'а, от блеска которого зажмуривались операторы. Блестели губы, вспотевшие лбы, сережки в ушах, скептически поджатые щеки; лишь глаза не блестели ни у кого.

Иосиф Кобзон грустно и задумчиво смотрел на сцену, словно вспоминая что-то далекое и невозвратимое. Певица Валерия, дождавшись важных строк, хлопнула два раза в ладоши и стала поворачиваться к соседям, смущенно и многозначительно улыбаясь; соседи не приняли участия в ее переживаниях. Валерия слабо хлопнула третий раз и уже не отводила глаз от сцены. Сотни древних, молодых, новых и сверхновых звезд и звездочек тускло светились в огромном зале. На небе зажигались звезды обычные, из газа и пыли. На сцене заканчивала свое выступление звезда совсем другого порядка — значит, это кому-нибудь было нужно.

Когда аппаратуру Земфиры вынесли, и звезды стали выступать на голой сцене так, по старинке, без этих технических сложностей, сидящие в зале так же спокойно и бесстрастно похлопывали в ладоши, наклонялись друг к другу и шевелили губами.

Глубоким вечером звукорежиссер Николай Козырев вернулся в зал за забытым очечником и застыл: почти все, кто был в зале несколько часов назад, по-прежнему сидели на своих местах в тех позах, в которых, видимо, их застало последнее выступление. Козырев подошел к первому ряду и дрожащей рукой тронул за плечо женщину с блестящими губами. Та стала заваливаться набок и глухо стукнулась о плечо своей соседки, вызвав волну падений по всему ряду. Козырев тронул женщину в другом ряду — и новая волна мягко покатилась по ряду. От рук, шей, губ и прочих мест шли тоненькие, незаметные при свете лески, шли куда-то наверх, к таинственному пульту, которым, наверное, управлял в каком-то смысле коллега звукорежиссера Козырева.

Он в ужасе побежал прочь из зала и запнулся о выставленную ногу сидящей с краю, у прохода женщины. Та деревянно упала на соседку, и новая волна пошла по длинному ряду в тихом и душном зале юрмальского фестиваля.

Однажды Земфире Рамазановой снился очень страшный сон. Будто она сидит за огромным столом в окружении известнейших музыкантов, актеров и не может вспомнить, как их зовут; вроде она точно знает, кто такие, и с большинством из них знакома, но вот вспомнить — никак. Собрание возглавляет какой-то строгий лысеющий человек со злым внимательным взглядом — вот он-то точно самый известный, но тоже никак не вспомнить, кто такой. Госпожа Рамазанова не знает, как сюда попала и что здесь происходит; но видно, что от этого человека очень многое зависит, и все эти люди жаждут поговорить с ним.

Человек, предположительно могущий оказаться Юрием Шевчуком, открыл было рот, но строгий человек сразу же перебил его:
— А как Вас зовут, извините?
Шевчук побледнел:
— Юра Шевчук, музыкант. Можно я вопрос задам?..
— Нет. Следующий.

То же произошло и с человеком, предположительно могущим оказаться Андреем Макаревичем. После него представился человек, крайне напоминающий Илью Лагутенко, и тоже услышал в свой адрес строгое:
— Нет. Следующий.

Очередь дошла до Земфиры. Не дожидаясь вопроса, она в сильном смущении сразу же представилась.
— Земфира Рамазанова. Музыкант.
— Знаю-знаю, — будничным тоном проговорил строгий человек. — Хотите вопрос задать?
— Нет.
— А вы задайте, задайте. Наболело небось что.

Установилась пугающая тишина. Все смотрели то на певицу, то на страшного человека. Тот ждал, откинувшись назад и постукивая карандашом по столу. Госпожа Рамазанова мучительно соображала; повернувшись к Лагутенко, она посмотрела ему прямо в глаза, прося помощи.
— Тигры, тигры… — отчаянно зашептал тот. — Тигры… Саммит, мало, защищать…

Макаревич длинной ногой тут же пнул певицу под столом:
— Домашние животные! Животные, животные!.. — яростно шептал он.

Шевчук очень длинной ногой тоже пнул певицу под столом:
— Несогласные, разгонять, менты, дубинки, свобода, менты!..

Тишина давно уже стала неприличной. Строгий человек постучал карандашом:
— Ну спросите же. Неужели нечего спросить?
Госпожа Рамазанова сглотнула и медленно проговорила.
— Животные… менты… Менты, животные.
Все больше ужасаясь тому, что рвется наружу, не помня себя, она все увереннее и громче продолжала:
— Менты животные. Животные менты. Менты — животные!..

Сидящие за столом пригнулись, словно ожидая ударов дубинок. Строгий человек все медленнее стучал карандашом по столу, задумчиво глядя на певицу. Было очень страшно. Распахнулись двери, и кто-то вошел. Кто — невозможно было вспомнить.

Земфира Рамазанова в ужасе проснулась. За окном стоял легкий летний день. Ветер нес запах сирени откуда-то, кажется, из центра, предположительно со стороны главного административного здания страны, названия которого нам сейчас никак, ну никак не вспомнить.

Про все эти бесконечные зимние разговоры "она не она". Старая тема, которую сейчас захотелось отрефлектировать. История.

————————————————————————————————————

Однажды Земфире Рамазановой снился неприятный сон. Будто идет она по дикому пляжу в закатных лучах, обеими руками держа большую холщовую сумку, набитую книгами в чрезвычайно твердых обложках (отличная полиграфия, цветные иллюстрации, ISBN 978-5-91339-079-0). Книги острыми углами больно бьют по ногам, мешок нести тяжело и неудобно; периодически певица начинает волочь его за собой по песку, но так тоже противно.

Госпожа Рамазанова идет в конце небольшой группы людей в одежде с символикой красного креста. У тех в руках коробки с тушенкой, рисом, маниокой и гематогеном. Красные кресты нагло, с туристскими интонациями, кричат что-то друг другу по-английски. Сзади затихают лопасти вертолета, взвихренный песок успокаивается, впереди виднеются дымки какой-то маленькой деревушки, состоящей из кособоких плетеных сарайчиков. Упоительно обволакиваются лучами заходящего солнца пальмы с упаковки батончика «Баунти». Земфира Талгатовна замечает, что один из идущих впереди миссионеров несет коробку таких батончиков, которые когда-то были одними из первых вестников капитализма в ее родной стране.

Из деревни бегут черные африканские дети в набедренных повязках и с ожерельями из зубов на тонких жилистых шеях. Возбужденно покрикивая, они обступают гостей и начинают обсуждать содержимое коробок. Американцы отбиваются от детей и идут дальше к деревне, где на завалинках сидят хмурые старики. Дети бегут было вслед за привезенными дарами, но вдруг замечают еще одну белую женщину, идущую позади всех, и бегут к ней.

Госпожа Рамазанова, чувствуя волнение, разворачивается и спешит назад к вертолету. Мешок с книгами больно и противно бьет по ногам. Уйти не удается, дети обступают ее и тянутся к мешку. Вдруг, разглядев лицо гостьи, африканские дети бросают мешок прочь, и из него высыпается горка одинаковых книг небольшого формата (твердая обложка, отличная полиграфия, цветные иллюстрации, ISBN 978-5-91339-079-0). Почесывая животы, дети без стеснения разглядывают госпожу Рамазанову. Начинается спор.

— Она это или не она? Вроде она, только другая какая-то.
(Госпожа Рамазанова в своем сне, конечно же, не понимает, что именно говорят африканские дети, перевод даем мы — прим. авт.)
— Да где она-то, ты посмотри! Она по-другому должна быть.
— Как по-другому? Авторитетный источник сообщил мне, что это именно она.
— Ну а если она — это она, то почему она сама не подтвердит, что это она?
(Госпожа Рамазанова замечает, что одно слово повторяется в речи детей чаще других).
— Надо ей подтверждать, ага. Кто знает, тот поймет, а кто не верит, то это его проблемы.
— Правильно говоришь. Нечего тут рассуждать. Предлагаю закрыть тему.
— Да, вам следовало бы уважать мнение!
— А на сайте тогда почему ничего нет?
— Реконструкция.
— Неадекватные и немотивированные выпады в адрес я попросил бы…

Один мальчик достал из-за пояса набедренной повязки старую истлевшую фотографию, на которой мелькнула женская головка с ромашкой за ухом, и, сопя, сравнил лица:

— Нет, не она.
— Люди меняются.
— Данную тему я считаю закрытой.
— Вот, и очков темных нету.
— Мало ли чего нету. BMW поблизости тоже что-то не видать.
— Вертолет вон стоит.
— Господи, какие же вы идиоты…
— Я попросил бы удержаться от неадекватных и немотивированных!..
— Да она это, она!
— Не она!..

Дискуссия плавно перешла в потасовку. Бряцая ожерельями, темпераментные африканские дети сцепились в один комок и стали кататься по песку, изредка выкрикивая:
— Она!
— Вам следовало бы уважать мнение!..

Земфира торопливо стала собирать рассыпанные книги, не понимая, зачем они вообще нужны ей и детям. От борющейся и кричащей толпы отделились трое детей. Один из них, увидев на задней стороне обложки рыбу, с победным криком пронзил ее откуда-то взявшимся тонким копьем. Земфира Талгатовна испуганно отпрянула. Другой мальчик взял книжку, сразу открыл страницу с выходными данными и, брезгливо покосившись на тираж, кинул ее на песок. Третий открыл еще одну, бегло полистал и, зевнув, бросил книгу в мешок. Все трое стали помогать госпоже Рамазановой собирать рассыпанные книги. Едва они были сложены в мешок, как трое детей, не обращая больше внимания ни на белую женщину, ни на своих дерущихся соплеменников, побежали к деревне, где их ждали гуманитарная тушенка и капиталистические шоколадные батончики.

Земфира Рамазанова, не оглядываясь, бежала назад к вертолету. Мешок с ненужными книгами больно и противно бил острыми углами по ногам (твердая обложка, отличная полиграфия, ISBN 978-5-91339-079-0). Вечерело, листья пальм упоительно отсвечивали в закатных лучах. С пляжа доносились резкие крики:

— Она!
— Не она!
— Она!..
— Не она…